roni_elman (roni_elman) wrote,
roni_elman
roni_elman

Первый день на свободе. Серия 2



Хлеборезка — нить для разрезания пайки хлеба
Принадлежала Фридриху Краузе, который провел в заключении 10 лет — с 1942 по 1952 год.
© «Международный Мемориал»


4 мая 1955 года. Степан Кузнецов

Степан Кузнецов, 1889 года рождения, участник обеих русских революций, эсер, а затем большевик, был арестован в 1941 году и приговорен к 15 годам исправи­тельно-трудовых лагерей за шпионаж и контрреволюционную деятельность.

Утром 4 мая 1955 года я вышел на работу. Часов в 11 дня на парники прибегает дневальный барака и объявляет мне, чтобы я «шел в барак сдавать казенные вещи и одновременно зашел в бухгалтерию за получением расчета и своих денег». Я немедленно пошел в барак, сдал казенные вещи, зашел в бухгалте­рию, получил расчет и свои деньги — ну, думаю, на первые несколько дней и на дорогу деньги у меня есть, а там мир не без добрых людей, с голоду умереть не дадут…

В этот же день мне объявили, что завтра, 5 мая, придут автомашины и вас отвезут в Караганду. Тогда я пошел получил сухой паек на несколько дней. Положил в рюкзак и пошел в барак. В бараке не сидится, состояние нервное, да как же не быть нервному состоянию! Ведь в лагере я пробыл 14 лет, остался жив и завтра еду домой!




Время двигалось к вечеру. Прошла последняя, 5123-я вечерняя поверка.

Завтра я уже не буду стоять на вечерней поверке и смотреть на деревья — не летят ли на свои гнезда запоздавшие ястребки, — и не буду им завидовать… Иду в барак, ложусь на койку, стараюсь заснуть, но, к сожалению, сон меня не берет. Ну вот и я дождался последней ночи в лагере, но хорошо, что ее приходится провести не под замком и с парашей… Лежу на койке, с боку на бок переворачиваюсь, то и дело при­бегаю к куреву самосада. Состояние нервозное.

Утро 5 мая, ночь спал плохо, но не от того, что раньше было — клопы не дава­ли, к этому времени их уже в бараках не было, — а от разных в голове засевших дум…

Вышел из барака, на улице ярко светило солнце, небо чистое, нет ни облачка. Принесли завтрак, есть не хочется. Собрал свой скарб, заложил в рюкзак, при­го­товился, жду сигнала на выход к вахте, а сигнала все нет и нет… Товарищи по совместной работе собрались идти на парники. Прощаюсь с ними, с пожела­нием им скорого освобождения. Забираю свои вещи, иду к вахте, там машин еще нет. У вахты соб­ралось много народа, это пришли проводить нас това­рищи, настроение у тех и других грустно-радостное.

Скоро покину эту злосчастную зону. В этой зоне я пробыл 6 лет. За эти годы много пришлось перетерпеть разных невзгод и человеческих унижений. Не раз приходилось слышать из уст надзирателей: «Здесь вот вы оставите свои кости». Но этого не получилось.

Машин все нет.

Долгожданные машины подошли к воротам зоны. Сердце забилось сильнее, наконец увижу и основательно почувствую долгожданную свободу, а я ее ждал 14 лет и наконец дождался. Нас стали пропускать в ворота зоны по спискам, но уже спрашивали только фамилию, имя, отчество, не спрашивая срок, начало и конец срока, статьи и пункты.


Вышитая дорожка на стол
Изготовлена в 1941 году в Дубравлаге (Мордовская АССР) заключенной Марией Павловой.
© «Международный Мемориал»


26 октября 1939 года. Галина Паушкина

Галина Паушкина, 1910 года рождения, арестована 21 января 1938 года как член семьи изменника родины: ее муж Э. Н. Ратнер был расстрелян 8 января. Пригово­рена к пяти годам исправительно-трудовых лагерей, но пробыла в заключении меньше двух лет.

Я сидела, как всегда, в рабочем бараке и выши­вала очередную рубашку. На душе было так же пасмурно, как на дворе. Вдруг в барак вошла уборщица, тоже из нашенских, и громко произнесла, обращаясь ко мне: «Вас к начальнику лагеря просят».

Вот оно, долгожданное! Я поднялась, как лунатик, ничего не видя кругом, и пошла к выходу. Я ни на кого не смотрела, но каким-то боковым зрением видела обращенные на меня с любопытством, радостью, болью, завистью глаза — десятки глаз. Я слышала шелест слов: «На волю, на волю». А я быстро шла меж рядов, и мне было больно и стыдно смотреть в эти обращенные на меня глаза: ведь и они достойны лучшей участи, а вот вызывают меня, а они остаются. Чем мы отличаемся друг от друга?

Вот я уже лечу по лагерной территории, вхожу в комендантский барак, к опер­уполномоченному… Слышу вежливое:

— Садитесь, пожалуйста! — Ого, так ко мне здесь еще не обращались! Сажусь.

— Ваша фамилия Паушкина Галина Михайловна?

— Да!

— На Вас (я уже с большой буквы!) поступило разрешение на освобождение. Куда Вы хотите ехать? Есть ли у Вас родные и где они?

— В Москву! Все родные в Москве!

— Собирайтесь, через два часа будьте готовы выехать из лагеря!

Оперуполномоченный, прежде чем отпустить на сборы, завел меня в комнату начальника нашего лагеря. Это был, как я уже писала, довольно молодой человек, лет 35, очень сердечный и добрый. Он всегда вникал во все детали нашей жизни, стремился сделать ее более сносной. Если возникала какая-то поломка, например выключалось электричество, он сам слезал на электриче­ский столб и исправлял повреждения в проводах. Это к нему я несколько раз заходила с мамиными письмами и с просьбой не отправлять из Темников

в другие лагеря, так как я жду освобождения. Как жаль, что я не знаю фамилию этого хорошего человека! К моему сожалению, наш начальник был не один, над ним трудился парикмахер, вернее бра­добрей, потому, когда я вошла к началь­нику, он только взглянул на меня и ласково так протянул: «Ах, так это Вы-ы?..»

Мне так хотелось наедине сказать ему несколько слов своей горячей благодар­ности за доброе отношение к нам, «униженным и оскорблен­ным». Но присут­ствие постороннего меня смутило, и я не знала, можно ли мне говорить те сло­ва, которые у меня были на языке: может быть, они могли ему повредить. Так я и ушла, ничего не сказав. Надеялась, что смогу его уви­деть еще раз перед отъездом. Но увы, когда к вечеру я уезжала из лагеря, начальника уже не было на месте. Так и увезла я с собой те хорошие слова, которые были у меня припа­сены, слова горячей благодарности за его чело­вечность, а в тех условиях обыч­ная человеч­ность была неоценимым качеством!

Я бросилась в свой барак собираться в дорогу. Весть об освобождении, которую я так ждала, оглушила меня и почему-то притупила все чувства и внешнее их выражение. Мне казалось, что я даже не радуюсь. Была как во сне. Вокруг меня собрались все подружки по бараку. Наташа — скромная молодая женщина с боль­шими добрыми карими глазами — строго следила, чтобы я ничего не заб­ыла, не раздавала и все взяла с собой. И под ее напором я набила свой чемодан до отказа, о чем потом горько жалела. Надо было все оставить своим това­рищам по заключению. В бане, через которую обязательно нужно было пройти, я чуть не обварилась, поскользнувшись вместе с шайкой, наполненной кипятком. До бака с холодной водой я еще не дошла. Ноги меня не держали, а голова была как будто набита ватой. Наконец я у комендатуры со своим тяжелым чемоданом, с которым потом намаялась.

Нельзя сказать, что мой отъезд из лагеря проходил с почетом. Ведь я все еще была зэком. Получаю справку и вручаюсь как ответственный груз конвоиру, который меня должен сопро­вождать в пути. Садимся в телегу. У него в руках винтовка со штыком, она направлена мне в спину. Я спрашиваю его: «Почему вы направ­ляете на меня свою винтовку? Ведь я же освобождена?!» Он хмуро отвечает: «Этого я не знаю. Моя обязанность доставить вас в це­лости и пере­дать по инстанции». Ну ладно, думаю, передавай! Все равно я уезжаю из этих проклятых людьми и богом мест. Но воздух свободы еще не ласкает меня. Кру­гом уныло. Степь. Безлюдье. Приехали на станцию узкоколейки — значит, это еще лагерная Темниковская зона. Ждем теплушку. Конвоир со своей вин­товкой рядом. Наконец подходит поезд, и конвоир подсаживает меня в одну из теплу­шек.

Я в теплушке. Но боже, куда я попала? Кругом крик, гвалт… Оказывается, это уголовники, которые едут с работы к своим пунктам заключения. Ну и наро­дец! Я жмусь к «своему» конвоиру, который поднялся со мной в теплушку, чтобы совершить ритуал передачи меня местному конвою. Умоляюще смотрю на него, чтобы он не оставлял меня одну в этом страшном обществе. Но мой конвоир говорит, как бы поняв мою молчаливую просьбу: «Тут свой конвой, а я уезжаю обратно». Ох, как страшно! Конвой действительно есть, это два солдата за легкой деревянной перегородочкой. В теплушке полумрак. Горит один тусклый керосиновый фонарик на стене. Неужели это реальная жизнь и я — в этой жизни? Или я все-таки сплю на своих нарах в обжитом бараке, среди близких и знакомых «своих», и вижу сон из пьесы Горького «На дне»? И я говорю себе: «Смотри, смотри во все глаза и запоминай. Ведь больше ты такого нигде не увидишь!» И я смотрю во все глаза, хотя мне очень страшно и одиноко, здесь я белая ворона среди стаи хищных черных воронов. Рядом со мной сидит молодой парень, за ним еще двое каких-то. Эти двое «нежни­чают» с двумя девицами, те визжат, хохочут и ругаются, как заправские хулиганы.

На одной из остановок в нашу теплушку подсадили еще одну освобожденную «жену» из какого-то Темниковского лагпункта. Ее легко отличить от местной компании, как и меня. Мы быстро познакомились и стали держаться вместе. Теперь уже не страшно, я даже осме­лилась побеседовать со своими соседями.

Наконец мы подъехали к пункту назначения центральной зоны, где нас двоих высадили и поместили отдельно (слава богу!) в маленькой комнатке с двумя нарами. Эта комната находилась при комендатуре вне зоны, и мы успо­коились и даже почувствовали радость, что мы одни и нас только двое. Ведь мы устали от большого скопления людей! В комендатуре нас взял под свою опеку хоро­ший человек — как мне казалось, из бывших заключенных, а теперь «вольно­определяю­щийся». Может быть, я и ошибаюсь, и это был кадровый работник. Там же мы встретили маленького тихого человечка, который оказался фото­графом. Он увековечил наши физиономии, впоследствии украсившие выдан­ные нам лагер­ные справки.

Я и моя напарница пригласили этих людей в наши роскошные апартаменты в три квадрат­ных метра, уютно уселись и закатили празд­ничный ужин в честь нашей грядущей свободы, которая наконец была так близка! Я вынула из чемо­дана все, что у меня было от маминых щедрых съедобных посылок. Все четверо мы дружно уплетали мои припасы, и никто не отставал друг от друга.


Роба — рабочая куртка
Сделана из грубого брезента, надевалась для работы в шахте.
© «Международный Мемориал»


21 октября 1948 года. Павел Овчаренко

Павел Овчаренко, 1919 года рождения, был арестован 29 июля 1941 года по обви­нению в «восхвалении самураев» (в частных разговорах называл их героями) и «кле­вете на материальное положение трудящихся». Приговорен к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. Освобожден в 1948 году, реабилитирован — в 1967-м.

Первым делом выдали справку об осво­бождении… Майор прочитал о пораже­нии в правах на три года, а потом затараторил на память:

— Вы не имеете права избирать, быть избранным, голосовать на любом собра­нии, выступать с речью на митингах, быть членом профсоюзов и иных добро­вольных обществ, вы не имеете права быть военнослужащим, служить в мили­ции и военизированной охране. Так-то, гражданин Овчаренко!

Какое драгоценное это долгожданное слово — гражданин. За бесконечно дол­гие годы мытарства по лагерям, пересылкам и разно­образным этапам нако­нец-то начальник в красных погонах назвал меня таким дорогим, таким долгождан­ным словом — гражданин! До меня еще не дошло, что я не пол­ноценный граж­данин, а чернокожий в своей стране. То, что говорил майор, летело мимо ушей: «Вы не имеете права!.. Вам запрещается!..» «Самое главное, что голод, холод, лишения и оскорбления позади, а остальное — трынь-тра­ва, — думал я в эту счастливую минуту. — А мо­жет, и на воле буду голодать?.. Тридцатый годик идет, а я самостоятельно еще не жил и не знаю, как жить». Что-то неизвестное, такое желанное, долгожданное пьянило приятным хмельным дурманом и пугало неизвестностью.


Самодельный бархатный кисет
Изготовлен между 1935 и 1938 годом в одном из воркутинских лагерей, принадлежал Якову Апушкину.
© «Международный Мемориал»


26 февраля 1954. Татьяна Лыткина

Татьяна Лыткина, 1913 года рождения, в первый раз была арестована в 1933 году как член религиозного кружка. В 1935-м вернулась из ссылки, а в 1944-м была арестована снова — и на этот раз провела в лагерях десять лет.

12 часов дня, нарядчик построил около вахты восемь человек освобожда­ющихся. 58-1а [58-1а — подпункт 1а статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР 1926 года. Статья устанавливала ответст­венность за контр­революционную деятель­ность. Подпункт 1а гласил: «Измена Родине: расстрел с конфискацией имущества или 10 лет с конфискацией имущества»] только А. М. Иванченко и я, остальные с более сложными комбинация­ми статей. К вахте набралось множество людей, многие с детьми. Все проща­ют­ся, желают светлого будущего, новой счастливой жизни, пишут памятные стихи… У всех на глазах слезы, некоторые и завидуют: «Счаст­ливые вы, дожили до свет­лого дня». Как-то странно, большими умными глаза­ми, поглядывает на нас лошадка, впряженная в сани-розвальни, куда мы погрузили свои малые упакованные пожитки — «прошмонованные» вчера и хранившиеся на вахте. Нарядчик передает наши формуляры молодому стрелку из спецкон­тингента, он без оружия и собак, даже вахтеры и охранники желают добра…

Ворота открываются, дернула уздечку у лошадки бесконвойница-возчик, а стрелок на вахте ударил в рельсу. Мы выходим, слышны возгласы и плач у провожающих.

Выходим, голова кружится, дорога знакомая, скрипит снег под ногами в «двух­сроковых» валенках, солнце, хотя и в какой-то розоватой дымке, но яркое, морозное, мороз — 45 граду­сов, в нетронутых снежных массивах сверкают миллиарды огней снежных, глаза заволакивают слезы, не сговариваясь, все всхли­пывают: перед каждым проходит его жизнь, нет, мчится перед глазами… Свобода!..

Никто не обмолвился ни словом, головы опущены в землю, все плачут. Нако­нец у тюрьмы (полдороги) стрелок не выдержал:

— Ну что же вы все плачете, ведь на волю идете, плохое позади!

Кто-то из старших всхлипнул громче. А солнышко ярко светит, ярче сверкают бриллианты на снегу. Вот и мост при входе в Вожаель [Вожаель — поселок в Коми АССР, где был организован Усть-Вымский лагерь НКВД СССР], такая знакомая доро­га. Сразу вспомнилось, как остановилась, слушая утренние «Последние извес­тия» о разоблачении Берии и предании его суду.

В Вожаеле много знакомых лиц, в том числе бесконвойных девочек с автостан­ции, потом вижу — вышли мастера из мастерской, машут руками. Милиция. Стрелок сдал формуляры, пожелал всего доброго, сел на лавке в коридоре. Первыми вызвали А. М. Иванченко и меня.

— Проходите, проходите, садитесь.

Лицо добродушное.

— Ну как, агитировать больше не будете?

Я хотела сказать, что 10 лет отработали, но он даже как-то симпатично, лас­ково улыбнулся и говорит:

— Да не беспокойтесь, вы оба попадаете под амнис­тию, но пока она еще не опуб­­ликована, мы всем даем трехмесячный паспорт с помет­кой, как будет она опубликована — вам поменяют…

Мы вышли из милиции и решили пройти к Весляне, где находилась памятная брев­нотаска, где я получила грыжу, где так были ощущаемы рабство и безна­дежность. Справки и паспорта нам выдадут завтра, 27/II-54, в 12 дня. Мы сто­яли на берегу серой замерзшей реки Весляны, на термометре в Вожаеле было 46 градусов. Боже, какой яркий, прямо зло­вещий, западный горизонт! Стало страшно! Морозная тишь! Редкие звуки иногда нарушали ее, где-то лениво, по долгу службы, залаяла собака, что-то хрустнуло на морозе, над посел­ком дым идет вверх из множества труб, наверху бледнея и расширяясь колоко­лом… Голу­бая движущаяся игольная лента северного сияния, на которую последнее время мы уже не обращали внимания, вдруг, для нас, устрашила общий вид!

Большая черная дорога через реку соединяет оба берега, а вокруг — вмерзшие забытые лодки, торчат случайно застрявшие бревна, слева какой-то сарайчик, а на том берегу — снежные холмы, обрамленные кустарниками, а у гори­зонта тянутся черные, с острыми вершинами бесконечные таежные красоты, пока еще сохраненные живущими тут. Долго стояли, смотрели, внушали себе, что мы… свободные.

— Ну, до завтра! — А. М. пошел в ветлекарню к друзьям, давно освободившимся и оставшимся здесь на работу.

P. S. В рамках хакатона, организованного обществом «Мемориал», вышли следующие материалы (список дополняется):
Коммерсантъ-Weekend. «Они стали спрашивать, что случилось, почему ребенок в камере?» Как подростки становились политзаключенными.
Meduza. Чекисты были хорошими, а Сталин все испортил? Или ЧК тоже убивала невиновных?
История России в фотографиях. Память о репрессиях в фотографиях.
Медиазона. Как организовать протест в советском лагере.
Коммерсантъ. Нечужая история. «Ъ» и общество «Мемориал» — к 80-летию Большого террора.
Новая газета. Хранители памяти. Истории людей, которые не позволяют обществу забыть о политических репрессиях.
Wonderzine. «Собака-Сталин»: Истории женщин, осуждённых
за борьбу с режимом.
ЁжикЁжик. Сто лет российской истории глазами детей.


Источники -
Бардина Н. Г. О времени и о себе. 1989 год. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 1, д. 20.
Гусев П. И. Украденная юность (воспоминания и размышления). 2003 год. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 5, д. 39.
Ильина И. В. Воспоминания. 1977 год. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 7, д. 32.
Кузнецов С. И. В угоду культа личности. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 8, д. 15а.
Лыткина Т. Е. Воспоминания. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 1, д. 85.
Овчаренко П. Г. Горечь. Мемуары. 1991 год. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 5, д. 107.
Паушкина Г. М. Трагедия невиновных: Воспоминания. 1965–1988 годы. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 1, д. 92.
Раевский С. П. Под крылом мерзлотной станции. 1989 год. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 5, д. 116.
Саркисов Н. Р. Воспоминания. 1990 год. Архив «Мемориала». Ф. 2, оп. 5, д. 127.


(с) arzamas.academy
https://vakin.livejournal.com/2090701.html




Tags: люди, общество
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments